Турбокапитализм

Рост производительности труда является ключевым фактором, обеспечивающим экономического развитие и процветание общества. Эту данность подтверждают, например, известные данные Э. Денисона, согласно которым именно повышение производительности труда обеспечило 68% роста реального национального дохода США в период 1929–1982 гг.
Однако все не так просто. Проблему с предельной откровенностью обрисовала М. Тэтчер: «Мы ясно сознаем, что повышение уровня жизни не всегда влечет за собой повышение ее качества»[809]. Более того, согласно модели Форрестера – Медоуза с ростом уровня жизни, ее качество имеет тенденцию снижаться. По мнению Д. Форрестера (1971), «глобальный максимум качества жизни» был достигнут в середине-конце 1960-х гг., в дальнейшем (ближайшие 50-100 лет) человечество ждет «коллапс» (драматический спад населения и качества жизни).
Рождаемость действительно начнет снижаться, однако причиной этого станут отнюдь не ресурсные ограничения, как прогнозировал Д. Форрестер.
Одну из версий причин грядущего спада рождаемости еще в первой половине XIX в. предсказывали критики мальтузианства с биологической стороны: английский писатель Даблей, а затем Г. Спенсер. Последний утверждал, что при переходе к индустриальному обществу процесс индивидуализации усложняет индивидуальность и находится в обратном отношении к процессу размножения. «Прогресс, – говорит он, – в отношении величины, сложности строения и подвижности предполагает регресс по отношению к плодовитости…» На этом основании Спенсер делает заключение, что прогресс цивилизации выразится в повышении духовных способностей, в усложнении нервной системы, которая приведет, в числе других последствий, к ослаблению плодовитости[811].
Шведский социолог, лауреат нобелевской премии Г. Мюрдаль уже в 1930-е гг. приходил к выводу, что развитое западное общество в целом имеет тенденцию к меньшей фертильности, чем это необходимо для устойчивости его дальнейшего существования[812].
Проблеме изменения динамики численности населения посвящено множество различных научных трудов[813]. Свою версию для объяснения данного явления дает и политэкономия: с точки зрения этой науки решение завести ребенка для родителей – это долгосрочные инвестиции сроком на 20, а то и более лет. Рациональное поведение требует, чтобы эти инвестиции сочетались с повышением собственного качества жизни, карьерного и делового развития. С другой стороны, успех родителей создает тот самый первоначальный капитал, который дает возможность их ребенку иметь более успешный старт в жизни, т.е. он напрямую влияет на успех их долгосрочных инвестиций. В противном случае последние просто теряют рациональный смысл.
Инстинкт размножения, который определяет существование всех биологических видов на земле, в современном обществе подавлен… «рациональными ожиданиями». Чем выше уровень образования, тем больше рациональности в принятии решений, поэтому зачастую процесс депопуляции связывают напрямую с ростом образования, особенно среди женщин. «Рациональные ожидания» в полной мере проявили себя уже в эпоху расцвета промышленной революции, в XIX в., обеспечившей стремительный рост производительности труда. И именно в этот период в развитых странах произошел первый демографический переход – темпы рождаемости впервые в современной истории стали неуклонно снижаться.

Коэффициенты рождаемости, в ‰

Тем не менее, численность населения продолжала увеличиваться. В результате в конце 1960 – начале 1970-х гг. многие были охвачены неомальтузианским страхом перед перенаселением, о чем свидетельствуют, например, работы первопроходцев Римского клуба Дж. Форрестера – Д. Медоуза, или книга П. Эрлиха «Демографическая бомба».
Однако именно этот период ознаменовался событием, кардинально изменившим динамику последующего демографического развития: в эти годы в развитых странах мира произошел новый, кардинальный демографический переход. Естественный прирост многих ведущих стран, например, таких, как Германия упал ниже уровня простого воспроизводства. Что поразительно, подобный переход произошел и в Советском Союзе – казалось бы, полностью изолированном от внешнего рынка.

Естественный прирост населения США, Германии и СССР/России, в %

В большинстве других развитых стран происходили аналогичные процессы резкого падения темпов рождаемости в 1960– 1970-х гг.
Одна из первых и наиболее известных попыток объяснения закономерностей демографической динамики принадлежит Мальтусу. Часто многочисленные критики сводят закон Мальтуса к его первой работе 1798 г., где Мальтус вывел закон народонаселения для аграрного общества, однако он оказался неприменим к индустриальному. И в 1820 г. Мальтус усовершенствовал свою теорию, сделав ее пригодной для индустриальной эпохи. Для большей ясности ее можно назвать вторым законом Мальтуса. Согласно этому закону, для нормального развития человечеству необходим баланс между потреблением и производством[816]. В случае нарушения баланса, утверждал мальтус: «…гибель в той или иной форме просто неизбежна…»[817].
В каком же случае может быть нарушен «баланс Мальтуса»? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к несколько модернизированной неоклассической модели экономического роста Р. Соллоу, в которой выпуск – Q, является функцией от
P – производительности труда;
K – капитала;
L1 – труда;
R – ресурсов.
Q = Q (P,K,L1,R);
При этом общий выпуск определяется объемом лимитирующего фактора. Таким образом, например, если объем ресурсов – R снижается ниже определенного уровня, то одновременно снижается и выпуск, что приводит к появлению невостребованного труда и капитала, и, как следствие, в соответствии с моделью Форрестера – Медоуза, к «драматическому спаду населения и качества жизни».
Теперь обратимся к другой стороне формулы, ведь Q – это ни что иное, как стоимость всех произведенных товаров, которые в равновесной экономике, в конечном счете, должны быть полностью потреблены. Т.е. они определяют объем конечного спроса или рынка сбыта конечной продукции, который, в упрощенном виде, является функцией от покупательной способности конечных потребителей – L2.
Очевидно, что для того, чтобы эта машина, производящая прибыль, работала, конечный спрос должен превышать стоимость вложенного труда, т.е. L2 > L1. Не случайно появление самого капитализма связано именно с феноменом перенаселения, возникшим на заре его появления. Аграрное перенаселение снижало цену на избыточный труд, относительно аграрного, обладавшего средствами производства и земельными ресурсами. Избыточный труд, вытесняемый из деревни в города, становился первым рабочим классом, а аграрный – основным источником спроса, на производимую в городах промышленную продукцию.
Этот вывод не новость, еще в конце XIX в. М. Ковалевский отмечал: «Весь капитализм, вся наша теперяшняя промышленность, все богатство нашей эпохи связано с тем состоянием перенаселения, которое человечество испытало накануне капитализма…»[818]. «Необходимость свободных рук как условие развития капитализма была выяснена Марксом…, – отмечал на рубеже XIX/ХХвв. С. Булгаков. – Основным пунктом развития капитализма является, во всяком случае, перенаселение, все равно естественное или искусственное, усиленное экспроприацией… первоначальное предкапиталистическое перенаселение, с сопровождающими его горем, нуждой и бедствиями, было необходимым условием создания теперяшней цивилизации, ценой прогресса: перенаселение это было экономически прогрессивным, как необходимое условие перехода к высшей форме производства…»[819],[820].
Для того, чтобы двигаться дальше, необходимо ввести в формулу еще один параметр, который побуждает к повторению и расширению торгово-промышленного цикла. Им является прибавочный продукт, прибыль – Δk. Для конечного спроса Δk = Q (L2) – Q (L1), т.е. для получения прибыли должен существовать какой-то дополнительный, внешний источник спроса ΔL, который покрывает расходы на потребление произведенной прибавочной стоимости. Поскольку полученная прибыль реинвестируется, то ΔL превращается в Δk, что возвращает нас к традиционной формуле потребления и сбережений.
Q (L1) + Δk = Q (P,K,L1,R);
Первый – аграрный закон Мальтуса, работает при условии, когда ΔQ > ΔP, т.е. выпуск опережает рост производительности труда. Этот процесс наблюдается при прямом экстенсивном расширении экономики и сопровождается ростом населения, который ограничивается только располагаемыми ресурсами и рынками сбыта[821].
Второй – индустриальный закон Мальтуса действует, когда δQ < δP, в этом случае рост производительности труда опережает выпуск, а темпы роста населения начинают снижаться. Второй этап наступает тогда, когда начало исчерпания естественного ресурса роста в виде аграрного перенаселения и доступных рынков сбыта, вынуждает капитал искать дополнительные источники повышения прибыли. Ключевыми из них становятся снижение стоимости рабочей силы и повышение производительности труда. Первое ведет к тому, что заработок наемной рабочей силы снижается ниже уровня обеспечивающего даже простое воспроизводство:
«Городское население, предоставленное само себе, вымерло бы, так как смертность здесь превышает рождаемость», – писал немецкий экономист конца XIX в. Ганзен[822]. До этого еще «в середине XVIII в. Ж.Ж. Руссо назвал большие города «могилами человеческого рода», в то время смертность в больших городах превышала рождаемость. Не случайно Дж. Лондон назвал столицу самой богатой в мире Британской Империи начала ХХ в. «колоссальной человекоубойной машиной»[823]. Россия шла вслед за развитыми странами с опозданием на полвека, отмечал в 1909 г. С. Прокопович: «Заработок русского рабочего недостаточен для воспитания детей; о содержании же потерявших трудоспособность стариков не может быть и речи»[824].
Второе – к росту безработицы, которая гасится за счет создания капиталом совместно с научно-техническим прогрессом новых видов продукции – новых рынков сбыта, а следовательно, новых производств и рабочих мест. Однако капитал достигает пределов своей производительности быстрее, чем создаются новые рынки сбыта, что снова ведет к кризису перепроизводства и росту безработицы.
Параллельно накапливающийся с каждым торгово-промышленным оборотом капитал достигает стадии насыщения, т.е. перестает находить себе применение, что приводит к снижению процентов. В поисках более высокой прибыли капитал начинает изыматься из реальной экономики и пускаться на спекулятивные рынки. Таким образом, происходит своеобразная тезаврация капиталов – вывод их из реального оборота. В результате происходит дополнительное падение спроса и усиление кризиса перепроизводства.
Q (L1)↓ + ∆k↓ < Q (P↓,K↓,L1↓,R)
Выход из тупика дает экспорт – Е, который увеличивая конечный спрос, восстанавливает динамическое равновесие:
E↓ + Q (L1)↓ + ∆k = Q (P,K,L1,R)
При существующем уровне развития производительных сил экспорт приобрел ключевое значение. Именно он стал причиной двух мировых войн в первой половине XX в. Переход после Второй мировой к обществу «всеобщего благосостояния» повысил стоимость L1, на фоне послевоенного восстановления европейских экономик, привел к увеличению спроса и восстановлению равновесия. Однако уже к середине 1960-х гг. капитал вновь достиг предела своей производительности доступного для существовавшего тогда технического уровня.
И именно в это время начали происходить революционные изменения, потрясшие до основания все человечество. Появился даже новый тип общества, который Дж. Гэлбрейт в 1967 г. назовет «новым индустриальным»[825], Д. Белл «постиндустриальным»[826], 3. Бжезинский «технотронным»[827]. К. Боулдинг «постцивилизацией»[828], Э. Тоффлер в своем бестселлере 1970 г. «Шок будущего» назовет его супериндустриальным обществом:
«Шок будущего – это феномен времени, продукт сильно ускоряющегося темпа перемен в обществе… данное движение представляет собой не что иное, как второй великий раздел в истории человечества, сравнимый по размаху только с первым великим разрывом в историческом континууме – переходом от варварства к цивилизации». «Более того, – продолжал Э. Тоффлер, – если сельское хозяйство – это первая стадия экономического развития, а индустриализация – вторая, мы теперь можем видеть, что внезапно достигнута еще одна стадия – третья… Десять тысяч лет сельского хозяйства. Одно-два столетия индустриализации. А теперь перед нами открывается супериндустриализация»[829].
Передавая господствующие среди футурологов 1960-х гг. настроения, Э. Тоффлер писал: «Многие из нас испытывают смутное «чувство», что все происходит быстрее»[830]. До этого столетия, отмечал К. Сноу, социальное изменение было «таким медленным, что проходило незамеченным за период жизни одного человека. Сейчас это не так. Скорость перемен возросла настолько, что наше воображение за ним не поспевает». По словам социального психолога У. Бенниса, «никакое преувеличение, никакая гипербола, никакое грубое приближение не может реалистично описать степень и скорость изменения… В действительности только преувеличение оказывается верным»[831]. А математик и писатель В. Виндж заявит: «Ускорение технического прогресса – основная особенность XX века. Мы на грани перемен, сравнимых с появлением на Земле человека»[832].
Основной причиной этих революционных изменений стало начало с середины 1960-х гг. процесса глобализации. Глобализация создала новые масштабные рынки сбыта и привела к резкому обострению конкуренции, вызвав взрывной общемировой рост производительности труда.
О потенциале глобализации говорит такой пример: в компании «Ниссан» в конце 1980-х гг. на одного работника производилось 46 новых автомобилей в год, в то время, как на американском «Форде» – только 13. При этом японские автомобили ломались в 10 раз реже американских. Т.е. производительность труда на «Ниссане» была как минимум в 3,5 раза выше, чем на «Форде»[833]. Не случайно, что японские компании буквально «вынесли вперед ногами» американский автопром. Одна «Тойота» нарастила экспорт своих автомобилей в США с 6,4 тыс. в 1968 г., до 300 тыс. в 1971 г., «Хонда» – с 20 тыс. в 1972 г., до 200 тыс. в 1977 г., подобный прогресс был и у других японских производителей[834]. Другой пример, характеризующий данный процесс, не менее показателен: доля США в мировом рынке тяжелого машиностроения к 1980-м гг., по сравнению с 1950-м, упала с 25% до 5%, а Японии наоборот выросла с 0 до 22%[835].
Рост производительности труда в США демонстрирует пример 500 крупнейших американских корпораций, которые за 1980– 1992 гг. увеличили свои капиталы на 227%, с 1,18 до 2,68 трлн долл., при этом количество занятых в них сотрудников уменьшилось на 28% – с 15,9 до 11,9 млн.[836].
Вывод о взрывном росте производительности труда, начавшемся в 1970-е гг., звучит парадоксально на фоне того, что в это же самое время темпы роста производительности труда в США и Европе замедлялись. Этот парадокс объясняется как минимум двумя основными причинами: во-первых, глобализацией, в результате которой общемировой рост производительности труда обеспечивается в основном за счет включения в мировой рынок развивающихся стран, обладающих более высокими темпами роста. Во-вторых, уменьшением в развитых странах доли активных секторов экономики – где вообще возможен рост производительности труда (например, промышленности), и увеличением доли пассивных, где рост производительности ограничен (например, услуг). Быстрый рост активных секторов на национальном уровне компенсируется ограниченным ростом пассивных.
Но даже взрывной рост производительности труда отстает от темпов роса научно-технического прогресса. Причина этого заключается в том, что технический прогресс стал все более ориентироваться не на повышение производительности труда, а на повышение потребительских свойств выпускаемых товаров, поскольку повышение производительности во многих случаях, при существующем техническом укладе, стало уже практически невозможно. Одновременно научно-технический прогресс создает задел нового технологического уклада, который может появиться в уже ближайшие 10-20 лет в таких формах, которые могут превзойти все, что человечество видело до сих пор. Несмотря на кажущееся замедление, колеса прогресса на самом деле крутятся все быстрее.
К концу XX в. темпы технического прогресса выросли многократно. «Впечатление такое, – отмечает Б. Линдси, – что в эти дни мир крутится быстрее: «интернетовское время» задает темп нашей ускорившейся эпохе. Прямо на глазах возникают компании и целые отрасли; продукция устаревает еще на стадии разработки»[837]. Г. Мартин, Х. Шуманн отмечают, что: «на протяжении вот уже многих лет производительность растет быстрее, чем благосостояние общества в целом»[838]. «Глобализация приводит к такой скорости структурных изменений, с которой все большее число людей просто не в силах справиться», – замечает Т. Неккер, президент Ассоциации германской промышленности[839]. «Ускорение процесса созидательного разрушения» является «новой отличительной чертой рыночной экономики современного капитализма», утверждает Э. Луттвак, придумавший применительно к этому явлению термин «турбокапитализм»[840]. «Устрашающий темп изменений травмирует значительную часть населения», – дополняет он[841].
Реалии постиндустриального общества вышли за пределы Второго закона Мальтуса (для индустриального общества). Для постиндустриального, глобализованного общества характерна ситуация, когда баланса не существует – т.е. он не достижим в принципе. Закон развития глобального «постиндустриального общества» характеризуется соотношением, когда ∆Q << ∆P, т.е. рост объемов выпуска прогрессирующе отстает от роста производительности труда.
А для того, чтобы даже сохранить рост объемов на прежнем уровне, необходимо еще больше повышать производительность труда. Именно на эту данность указывают Л. Катц и К. Голдин, призывая «поддать газу»: «Чтобы поддерживать уровень экономического роста, наблюдавшийся в течение последних трех десятилетий, нам необходимо увеличить уровень производительности труда примерно на одну треть»[842]. И с экономической точки зрения Л. Катц и К. Голдин абсолютно правы, но с политэкономической они, по сути, хоронят человечество.
На эту сторону проблемы указывает тот же Э. Луттвак, близкий к республиканской партии, но беспощадно критикующий ее лидеров, когда те апеллируют к «семейным ценностям», проводя при этом прямо противоположную политику: «Всякий, кто считает важной прочность семей и сообществ, не может одновременно выступать за дерегулирование и глобализацию экономики, ибо последние подготавливают почву для стремительных технологических изменений. Распад американских семей, наблюдаемый во многих частях света, крах разного рода объединений, члены которых видели в них смысл жизни, волнения в таких странах, как Мексика, – все это последствия одной и той же разрушительной силы»[843].
Ускорение технологических изменений, темпов роста производительности труда ускоряет сокращение тех, кому они должны служить – самих людей. К этому выводу приходил и С. Роуч, главный экономист в Morgan Stanley: «Я годами превозносил рост производительности как некую высшую добродетель. Но должен признать, что по зрелом размышлении не считаю, что это привело нас в землю обетованную». С. Роуч сравнил реструктуризацию американской экономики с примитивной подсечно-огневой системой земледелия, при которой за непродолжительным периодом урожайности неизбежно следует утрата плодородия почвы, от которого зависит жизнь тех, кто ее обрабатывает…[844].
Глобализация вместе с невероятно ускорившимся общемировым техническим прогрессом в конце хх в. приведет ко второму демографическому переходу. Описывая данный процесс, современные исследователи отмечают: с «1990–2003 гг. мы имеем дело с исключительно сильной ОТРИЦАТЕЛЬНОЙ корреляцией между численностью населения мира и относительными годовыми темпами его роста. В период до 1962–1963 гг. мы также сталкиваемся с очень сильной корреляцией между двумя интересующими нас переменными. Но корреляция эта – ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ»[845]. Наглядной демонстрацией второго перехода является график изменения темпов роста населения планеты за последние две тысячи лет:

Динамика изменения темпов роста населения мира, 1–2003 гг. н.э.

Несмотря на снижение темпов прироста населения, абсолютный рост населения продолжается. Численность населения планеты, судя по существующим тенденциям, во второй половине ХХI века достигнет примерно 8,5 млрд человек[847]. Что будет дальше? Здесь мнения расходятся, например, С. Капица утверждал, что «глобальный демографический переход состоит в смене режима роста на режим стабилизации населения мира»[848]. Такой вариант, утверждают сторонники версии «стабилизации», возможен при … отказе от экономического поведения человека.
Свое видение «постэкономического будущего» Дж. Кейнс дал еще в 1933 г.: «Представьте, что через сто лет мы будем в восемь раз богаче, чем сегодня… Если предположить, что не будет больших войн или значительного роста населения, то экономическая проблема будет решена… Это означает, что экономическая проблема не является, если мы заглянем в будущее, неотступной заботой человечества… Почему, вы можете спросить, это так удивительно? Это поражает потому, что если мы обратимся к прошлому, то обнаружим, что экономика, борьба за выживание были не только насущной задачей человечества, но были таковой для всего царства живого с тех пор, как в своих самых примитивных формах возникла жизнь. Мы с самого начала развивались в природе со всеми нашими устремлениями и глубокими инстинктами для решения экономических задач. Если же экономические проблемы будут решены, то человечество лишится своей первородной цели. Поэтому я с ужасом думаю о том, как следует переориентировать привычки и инстинкты обычного человека, которые складывались в его сознании в течение многих поколений и от которых мы теперь просим отказаться за несколько десятилетий…»[849].
Идея постэкономического будущего получит второе дыхание с началом в середине 1960-х гг. постиндустриальной эры. «Сверхиндустриальная революция может уничтожить голод, болезни, невежество и насилие…», – предвещал Э. Тоффлер в 1970 г.[850]. «Экономисты привыкли думать прямолинейно, и им чрезвычайно трудно вообразить себе альтернативы коммунизму и капитализму…, – пояснял Э. Тоффлер, – Эти люди рождены в скудости, научены мыслить в понятиях ограниченных ресурсов и вряд ли могут представить себе общество, в котором основные материальные потребности людей удовлетворены»[851].
Потрясение, вызванное научно-техническим прогрессом, было настолько велико, что сциентизм превратился в обожествление науки. Английский футуролог С. Котгров писал по этому поводу: «Основой формулировки наших представлений о будущем является технологический детерминизм, который утверждает, что машины творят историю». Научно-технический прогресс буквально стал новой религией. Начался настоящий футурологический бум, каждая уважающая себя корпорация, университет, общественная или международная организация создают центры по исследованию будущего. Футурологи стали поставщиками бестселлеров на книжном рынке.
Основные материальные и экономические проблемы человечества, утверждали футурологи, будут решены в ближайшие годы, и тогда на смену прометеевскому обществу придет новое. Постэкономическое будущее «откроет массу новых возможностей для персонального роста, приключений и наслаждений. Он будет разноцветным и удивительно открытым для индивидуальности», – писал Э. Тоффлер[852]. «Систему, созданную для материального удовлетворения, мы стремительно преобразуем в экономику, нацеленную на психическое удовлетворение», «основой экономики, грядущей после эпохи обслуживания, будет психологизация всего производства, начиная с материального, – предрекал Э. Тоффлер. – Творцы ощущений создадут основной – если не главный – сектор экономики. И тогда процесс психологизации будет завершен»[853].
Футурологи 1960–1970-х гг. на удивление точно предсказали основные черты этого будущего, начиная с сокращения продолжительности рабочего времени и дальнейшей атомизации общества, до персонализации товаров и взрывного роста индустрии развлечений. Например, в 2012 г. впервые в мире был зарегистрирован миллиардный турист, а несколько сотен каналов телевидения для большинства уже не являются роскошью. Люди сегодня большей частью совершают покупки, подчиняясь не нужде, а прямо по Э. Тоффлеру, стремлением к психическому удовлетворению. Н. Фергюсон в своей книге «Цивилизация: Запад и все остальные» (2012) утверждает, что гедонизм (получение удовольствий) превратился сегодня в единственную религию, поскольку все остальные, особенно христианство в его католическом и протестантском варианте, по всей Европе сжимаются, подобно шагреневой коже, оказывая все меньшее влияние на общественную жизнь своих стран[854].
Однако вместе с восторгом от перспектив наступления светлого постэкономического будущего все отчетливее и угрожающе начинали звучать голоса, предупреждавшие, что это будущее несет смертельную угрозу человечеству. Дж. Гэлбрейт еще в 1964 г. в работе «Общество изобилия» обратил внимание на растущий разрыв между уровнем и «качеством жизни», на зависимость между ростом специализации и углублением невежества. Д. Белл отметит, что тенденции, складывающиеся в США, ведут к фатальному углублению кризиса между экономикой и культурой. Исследователи Римского клуба в 1970-х гг. придут к выводу о ресурсных ограничениях, в которые неизбежно упирается грядущее «процветание». Оптимист Э. Тоффлер в книге «Третья волна» (1980) встанет на позиции социального, ресурсного и экологического пессимизма.
Но это будет только началом, за ними в 1990-х гг. ускорится рост социального неравенства, грозя уничтожением средних классов в развитых странах мира, своего пика достигнут долговой и демографический кризисы, угрожающие существованию уже самой цивилизации. Одновременно, отмечает Н. Фергюсон, вследствие утраты традиционных ценностей коррупция распространяется, как плесень, проникая во все поры общественной жизни. Аполитичность, развязность и цинизм воцаряются повсюду в мире, где духовная жизнь и этические ценности являются уделом лишь незначительного меньшинства населения[855].
Определяя футурологию как науку, ее создатель О. Флехт-Хейм (1966), представлял ее как средство преодоления «старых идеологий»[856]. Футурология должна была дать новое видение будущего в противовес классической политэкономии. Однако законы развития обмануть не удалось.

В начале XXI в. силы, двигавшие на протяжении последних веков развитием общества, подошли к своему исчерпанию: На протяжении всей истории капитализма экстенсивный экономический рост обеспечивался за счет расширения системы. Снятие протекционистских барьеров после Второй мировой войны стало эпохой процветания мировой торговли: за 1950–2000 гг. она выросла в 20 раз, а производство – в 6 раз. В 1999 г. общий объём экспорта составил 26,4% от мирового производства по сравнению с 8% в 1950 г. Однако с начала 2000-х гг. ситуация начала меняться, и особенно для развитых стран мира. Рост экспорта перестал стимулировать рост производства – мировой рынок достиг пределов насыщения. Дальнейший рост развивающихся стран происходит уже только за счет передела мирового рынка в их пользу, что наглядно демонстрирует приводимый график.
В настоящее время рынок стал глобальным и дальнейшее его экстенсивное расширение невозможно. Другими словами, эффект глобализации на рост производительности труда уже почти исчерпан.
Хотя развитые страны еще пытаются бороться, о чем говорит, например, инициатива президента США Б. Обамы, выдвинутая в начале 2013 г. о подписании трансатлантического соглашения о свободной торговле между США и Европой. Его планируется дополнить транстихоокенским соглашением о партнерстве с рядом азиатских и латиноамериканских стран. В результате будет образован самый большой экономический союз, представляющий почти половину мировой экономики и треть мировой торговли…

Отношение индекса экспорта к производству, в разах

Остается еще интенсивный фактор обеспечения экономического роста – технический прогресс.
Однако и здесь последние десятилетия намечается замедление активности. Несмотря на рост расходов на НИКОР в % от ВВП, реальные темпы роста, судя по данным OECD, наоборот демонстрируют тенденцию к снижению. С углублением кризиса, очевидно, это снижение усилится.
По мнению руководителя аналитического центра «Стратфор» Д. Фридмана (2010г.):
«Следующее десятилетие станет периодом отставания технологий от потребностей. В некоторых случаях существующие ныне технологии достигнут пределов своих возможностей, а те, что смогли бы прийти им на смену, еще не будут изобретены или доведены до уровня промышленного использования…»[858].

Темпы роста расходов на НИОКР по OECD, в %

Д. Фридман считает, что основными причинами этого станет: нежелание бизнеса рисковать вложениями в новые неизведанные области новых технологий; исчезновение такого тягача научно-технологического развития, как оборонные заказы; и, наконец, старением населения, которое более обеспокоено своим текущим физическим состоянием, чем вложениями в будущее.
Однако технический прогресс в существующих условиях имеет еще более жестко ограниченные возможности для своего роста, поскольку он вытесняет рабочую силу, которая и создает тот самый спрос, без которого экономический рост теряет смысл.
О перспективах современного технического прогресса в 1995 г. шла речь в «Фермонт-отеле» в Сан-Франциско, где Дж. Буш, Дж. Шульц, М. Тэтчер и М. Горбачев приветствовали 500 ведущих политиков, бизнесменов и ученых со всех континентов, «глобальный мозговой трест», призванный указать путь к «новой цивилизации» XXI века. Собравшиеся оценивали будущее с помощью пары цифр: 20:80 и тититейнмент[860] – в следующем столетии для функционирования мировой экономики будет достаточно 20% населения. «У тех 80%, которые останутся не у дел, – полагает Дж. Рифкин, автор книги «Конец занятости», – будут колоссальные проблемы»[861].
Все увеличивающееся отставание роста объемов выпуска от роста производительности труда при существующей экономической системе рано или поздно приведет к схлопыванию спроса, и, как следствие, к падению выпуска и производительности.
«постэкономическое общество» будет характеризоваться соотношением – ∆Q1 > – ∆P и будет сопровождаться деиндустриализацией, потерей научно-культурного наследия и обвальным снижением численности населения планеты. В случае подобного глобального экономического кризиса снижение может существенно превзойти даже минимальные оценки ООН (Low-fertility variant 2010—2100 гг.):

Численность населения планеты, млн чел
(c прогнозом ООН, Low-fertility variant 2010—2100 гг.)

Снижение, свойственное этапу «постэкономического общества», уже началось в странах Европы, в Японии, Канаде, России и т.д., где численность коренного населения может катастрофически снизиться уже к середине этого века. Например, согласно расчетам Т. Саррацина, в Германии немецкое население со средним и высшим образованием уже почти полвека сокращается в каждом поколении на треть, что к 2060 г. приведет к драматическим изменениям. Коренное население Германии «постепенно вымирает; путь к своему концу… оно прошло уже на две трети»[863]. Книга Т. Саррацина, вышедшая в 2010 г. с самоговорящим названием: «Германия самоликвидация», получила невероятную популярность на родине[864].
Т. Саррацин находит причины растущих демографических проблем и падающей работоспособности в высоком уровне социального обеспечения, существующем в Германии, которое подавило естественный социальный и генетический отбор[865], в результате «люди с более низким образованием имеют коэффициент рождаемости выше среднего, а люди с хорошим образованием – ниже среднего»[866]. Выход из демографического кризиса Т. Саррацин видит, с одной стороны, в: снижении размера пособий по безработице и введении по американскому образцу Warfare[867]. С другой, в: жестком ограничении иммиграции, выравнивании стартовых условий (повсеместное введение полнодневных школ и детских садов), целевом стимулировании рождаемости в слоях общества с высоким уровнем образования[868].
Подобные процессы происходят и в оплоте либерализма – Соединенных Штатах: на «американском рынке труда постоянно растет численность молодых людей с низким уровнем образования» – отмечает Дж. Сакс[869]. Основным драйвером этого роста, так же как и в Германии, является более высокий уровень рождаемости в менее обеспеченных и образованных семьях небелого населения. Однако в свободном обществе эта проблема, по мнению Д. Лала, должна решаться естественными силами: «Есть надежда, что они осознают: сохранить свое благосостояние можно, и не прибегая к политической агитации – надо просто пойти учиться»[870]. В свою очередь А. Гринспен в США, так же как и Т. Саррацин в Германии, призывает к увеличению финансирования образования и введению новых более высоких образовательных стандартов[871].
Ситуацию на рынке труда наглядно отражает безработица, которая устойчиво растет, прежде всего, среди людей с низким образованием. Например, у американских мужчин с высшим образованием безработица с 1970 по 2011 гг. выросла на 10%, а со средним почти на 25%[872]. Не случайно образование превратилось в фетиш, ставший драйвером роста цен на него. С 1970 г. по 2012 г. цены на высшее образование в США выросли почти в 11 раз, в то время как потребительские цены – менее чем в 4 раза[873]. Рост цен на среднее специальное образование так же опережает инфляцию[874].
Получение и поддержание высокого качества предложения труда требует все более существенных материальных и физических затрат. Э. Тоффлер еще в 1970 г. отмечал: «В настоящее время в технологическом обществе перемены происходят так быстро и неотвратимо, что вчерашние истины вдруг оказываются фикцией, и большинство самых одаренных и интеллигентных членов общества признают, что справляться с лавиной новых знаний даже в очень узкой области чрезвычайно трудно»[875]. В середине 1990-х гг. В. Цветов приводил пример Японии, где: «человеческие знания обесцениваются наполовину каждые 10-12 лет. Начавший работать в 18 лет выпускник среднего технического учебного заведения к тридцати годам обладает лишь половиной, а к 40-45 годам лишь четвертью нужных ему профессиональных знаний»[876]. Необходимость постоянного поддержания конкурентоспособного уровня знаний фактически лишает более образованные слои общества возможности даже простого самовоспроизводства.
Но в современном обществе возникает еще более грозная проблема, которая заключается, как это ни странно, в снижении спроса на образованный средний класс. «Среднего класса, достойного упоминания, уже не будет в скором времени, люди в индустриально развитых странах вновь будут подметать улицы практически задаром или довольствоваться грошовыми заработками в качестве помощников в домашнем хозяйстве», – предупреждали еще в середине 1990-х Г. Мартин и Х. Шуманн. – Занятие на всю жизнь уступает место случайной работе, и люди, еще вчера полагавшие, что карьера им гарантирована, обнаруживают, что их квалификация превратилась вдруг в бесполезные знания»[877]. Эти выводы подтверждают наблюдения Б. Фридмана, который в своей книге «Моральные последствия экономического роста» пишет: в конце 1990-х, в период экономического роста, «вакансий было много, но слишком часто с низкой заработной платой, не требующие практически никакой подготовки, и без возможности для дальнейшего роста»[878].
Профессиональная работа приобретает все более временный характер, подтверждая тем самым предсказания футурологов, которые еще в начале 1970-х гг. предрекали: «Мы присутствуем при рождении новой системы организации, которая будет все более соперничать с бюрократией и в конце концов займет ее место. Это – организация будущего, которую я называю “ад-хок-ратией”»[879]. Ad hoc структуры – это временные команды, пояснял Э. Тоффлер, члены которых собираются вместе только для решения какой-нибудь отдельной задачи[880]. Для организации супериндустриального общества «ключевым словом, – утверждал Беннис, – будет слово “временный”; возникнут адаптивные, быстро меняющиеся временные системы»[881].
И в XXI в. крупнейшим американским частным работодателем является уже не General Motors, AT&T или IBM, а агентство предоставления временной работы Manpower[882]. Конкуренцию им в интернете составляют многочисленные национальные и международные «фриланс биржи» типа oDesk.com или Freelance.ru, предлагающие разовую работу, не выходя из дома. Люди готовы работать уже совсем или почти даром, что отражает набирающие в интернете силу проекты «краудсорсинга», и одно дело, когда такими услугами пользуются общественные проекты типа Википедии, и совершенно другое, когда их используют крупнейшие корпорации для снижения своих издержек.
И теперь даже образование не гарантирует наличия работы. Сегодня, отмечает З. Бауман, развитые страны столкнулись с «шок(ом) от нового и стремительно усиливающегося феномена – безработицы среди образованных»… «У каждого поколения – своя группа изгоев. Однако не часто случается, что перспектива стать изгоем распространяется на целое поколение. И, тем не менее, именно это может случиться сейчас в Европе. После нескольких десятилетий роста ожиданий сегодняшние новоприбывшие во взрослую жизнь сталкиваются с падением ожиданий – причем, слишком крутым и резким, чтобы можно было рассчитывать на мягкое и безопасное снижение»[883]. Не случайно политолог Л. Шовель в статье, опубликованной в Le Monde, отметил «ярость, и даже ненависть» среди бунтовавших французских выпускников колледжей в 2010 году[884].
Потеря перспектив и ожиданий от повышения образования, как ни странно объясняется, прежде всего, ростом производительности труда. Парадокс современного общества заключается в том, что, несмотря на все большую зависимость его развития от научно-технического прогресса, благодаря глобализации и развитию техники относительная потребность в квалифицированных научно-технических кадрах снижается. Одновременно идет настоящая «охота за головами» гениев, талантов и высококлассных специалистов, поскольку они могут дать прорывные идеи или конкурентоспособные научно-технические и прочие решения. При современном уровне развития производства, капиталов и рынков, их идеи могут быть практически мгновенно реализованы в масштабах всей планеты, принеся дивиденды в десятки, сотни и даже тысячи процентов. Не случайно в своем выступлении в конгрессе США председатель совета директоров Microsoft Б. Гейтс заявлял: «Америке будет крайне сложно сохранить свое лидерство в технологии, если она закроет двери для наиболее умелых и знающих людей, без помощи которых нам не выдержать конкуренции»[885].
Негативные издержки высоких темпов роста производительности труда привели к появлению в Европе предложений, направленных на их ограничение. Например, Британский аналитический центр New Economics Foundation предлагает ввести 21-часовую рабочую неделю[886]. Т. Джексон, автор книги «Процветание без роста: Экономика для конечной планеты», полагает, что: «возможно, в долгосрочной перспективе… было бы более простым и привлекательным решением: снизить наше стремление к бесконтрольному росту производительности труда. Если снизить давление на «педаль газа» эффективности и создавать рабочие места в тех секторах, которые традиционно считаются «малопродуктивными»»[887]. Этот рецепт в определенной мере уже использует американская экономика, где в 1990–2008 гг. на образование, медицину и госуправление приходилось около 50% всего роста числа рабочих мест[888].
Другая группа предложений, направленная на замедление темпов роста, связана с искусственным повышением стоимости ресурсов. Например, постепенное долгосрочное удорожание энергоресурсов за счет введения последовательно увеличивающегося экологического налога, согласно модельному расчету Германского института экономических исследований, повысило бы спрос на рабочую силу и замедлило бы темпы автоматизации производства. А рост транспортных расходов установил бы новые пределы транснациональному разделению труда[889].
Еще сильнее затормозить темпы роста производительности труда можно за счет повышения стоимости сырья, отмечает В. Штаэль в своем примечательном отчете «Западня ускорения, или Победа черепахи». Повышение цен на ресурсы обеспечило бы долговечным изделиям преимущество в части расходов перед недолговечными и способствовало бы росту занятости. В качестве обоснования своих доводов В. Штаэль приводит сравнительные расчеты стоимости жизненного цикла автомобиля, у которого шасси и блок двигателя служат двадцать лет вместо обычных десяти[890].
Большинство подобных мер уже неоднократно применялись, так, например, создание низкопроизводительных рабочих мест для предотвращения роста безработицы в период экономических кризисов, например, Великой депрессии. Сокращение продолжительности рабочей недели в европейских странах было введено в 1960-х гг. Создание изделий с длительным жизненным циклом широко практиковалось в Советском Союзе.
Однако перспективы развития подобной практики крайне ограничены: снижение производительности труда в отдельно взятой стране приведет к снижению ее конкурентоспособности на мировом рынке. Не случайно, как отмечают Г. Мартин и Х. Шуманн, «любая подобная инициатива отвергается, стоит тому или иному представителю промышленников намекнуть, что повышение цен на энергоносители вытеснит тысячи компаний за границу»[891]. Но главное не в этом, а в том, что темпы роста производительности труда в развитых странах и так колеблются на уровне 1-2% и продолжают снижаться. Их принудительное дальнейшее сокращение может привести к болезненному снижению качества и уровня жизни.
Низкий рост производительности труда представляет проблему, поскольку ведет к снижению прибыли на капитал и как следствие к системному кризису. С другой стороны слишком высокие темпы роста производительности труда также создают проблему, поскольку ведут к появлению избыточной рабочей силы, снижению спроса и как следствие к кризису перепроизводства. Получается замкнутый круг, из которого человечеству до сих пор удалось вырываться, только благодаря непрерывному расширению экономической системы, однако к настоящему времени она достигла своего максимума – она стала глобальной и упирается только в границы планеты.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.